В сараюшке на задворках дачного участка стояла пыльная, жирная от солнца, нагревшего крышу, тишина. Такая иногда случается в мае. Когда тепло становится так внезапно, что, кажется, будто светило начало отрабатывать за всю зимнюю серость разом. Старый шифер на крыше раскаляется и тепло, смешиваясь с послезимней сыростью, и плавающей в воздухе пылью, становится вязким и удушливым.
В такие дни всё случается внезапно. Как сейчас.
Дверь резко скрипнула и внутрь сарая хлынули свежий воздух и свет.
— Пап! Смотри! Сюда поставить?
— К стене прислони, я потом разберусь. Или никогда, как говорит твоя мама. Вот ключ, дверь потом закрой. И давай, только не задерживайся здесь. Потом посмотрим, что с теплицей, и поедем, магазин сегодня до восьми, надо успеть. А то останешься без подарка, — проговорил, уже удаляясь, мужской голос.
— Хорошо, — мальчик лет тринадцати, оглянулся по сторонам, поставил свою ношу к стене, покатал ногой старый, полуспущенный футбольный мяч и вышел наружу. Дверь скрипнула, и в помещении снова стало тихо.
Такая тишина бывает, когда лицом к лицу, сталкиваются два закоренелых недруга. Они стоят друг против друга, и все окружающие понимают — что-то будет.
— С прибытием, — тон, с которым это было произнесено, был максимально язвительным. — Вот и свиделись. А не вы ли говорили нам, пару, кажется, лет назад, при последней встрече, что пора уступить место молодым и красивым? Что молчите? Стыдно?
— Стыдно, — прошелестел в ответ скрипучий голос. — Я верил, что заменю ему вас на всю жизнь.
Со стены скользко хихикнули: «Навсегда. Три раза ха-ха. Все мы тут думали, что с ним навсегда».
— Но я же видел и слышал! И в магазине прямо напротив меня был рекламный плакат с надписью «Скейт — это навсегда». И люди, которые останавливались рядом с нами, говорили о том же. Я же помню, как немолодой, бородатый мужчина трогал меня и мечтательно вспоминал о том, как он катался лет двадцать назад. И говорил, что снова готов хоть сейчас. Я верил, — скрипучий голос перешёл почти в шелест и всхлипнул несмазанным колесом. — Я верил.
— Все мы верили. Ладно, кто старое помянет… — язвительный голос проговорил на два лада. — Располагайтесь. Мы тут, по всеобщему опыту, надолго.
Жаркий майский день близился к концу. В доме, почти в центре города, на девятом этаже, в кухне угловой двушки хлопотала женщина. Салаты готовы, мясо в духовке почти дошло, осталось только накрыть на стол.
— Паш, ну что там? Ты Вадику позвонил? Скоро он? — она повысила голос, чтобы перебить звук телевизора, доносившийся из супружеской спальни.
— Позвонил, идёт он уже. Сама понимаешь, новый велик, дело такое. Сейчас мы его вообще домой не загоним, пока он всем дружкам не похвастается. Да и каникулы на носу, — её муж зашёл на кухню. — Ммм… Как вкусно пахнет.
— Ой, не знаю, Паш. Велосипед такой дорогой мы ему купили. А ещё отпуск скоро… Как концы с концами будем сводить к концу лета?
— Не дрейфь жена, — мужчина стащил из салата кусочек огурца, мастерски увернувшись от шлепка полотенца, за этот манёвр. — Мне Лёха на работе сказал, что на Авито здорово выгодно можно продать тот хлам, что Вадику уже не нужен. И ледянки, и санки, и ролики, и скейт. Он говорит, что сам так сделал, продал всё, чем дочери не уже пользуются. Так что, в следующие выходные поеду на дачу, всё сфотографирую и размещу объявление. Если что, Лёха сказал, поможет.
Жаркий майский день окончательно догорел. А старой сарайке, в темноте и полной тишине, отслужившие своё вещи, мечтали, что может быть, когда-нибудь про них снова вспомнят. И они снова будут приносить кому-то радость.
